6 November

В день, когда я взял с собой варежки, стояла на удивление тёплая для ноября погода. Я вышел в сердцевину дня, преследуемый мыслью о незакрытой двери. Но чем сильнее становилась тревога, тем быстрее я удалялся от дома, ведь я знал, что это просто уловка. Какая-то часть меня осталась внутри, она звала, желая убедить в том, что окружающий мир мне не нужен. Я могу окружить себя сам.
Растерянный, я не знал, куда мне пойти. У меня было три пути, и я выбрал свой любимый: тот, по которому ходил несколько лет назад. И если быть честным, мой путь был отнюдь не выбором, он был желанием. Больше того – нуждой. Я вышел из двора и перешёл дорогу к церкви.
«Бог здесь ни при чём. Потому что бог не здесь», – подумал я и забыл и о боге, и о церкви. Вспомнил о морге, о том, как единственный раз в жизни почувствовал себя журналистом: когда хотел взять интервью у ритуального агента. В тот день мы стояли у того самого морга, решая всевозможные, но уже немногочисленные вопросы. И мне вдруг захотелось спросить, чётко выговаривая каждое слово: «Почему вы этим занимаетесь?». Возможно, это желание преследовало меня ещё с того момента, когда мне впервые сказали: «Соболезную». «Каково вам мне это говорить? Это точно так же, как продавать квартиру или предлагать новый телефон?». Наверное, да. Работа.
Когда нас спровадили в морг, я был готов идти, не переставая. Моё сознание отчего-то решило, что искать её нужно будет долго. Она будет где-то в конце пути. Но мы зашли и эта комната и была концом – такая маленькая, без возможности выбирать. Я не подумал ни одной миллисекундой своего мозга, что не нужно никуда идти и нечего больше искать, нужно только смотреть – вот она. Мне казалось, что что-то здесь не ладно, и нужно бы посмотреть, как другие отреагируют. Я до сих пор не спросил у них, узнали ли они её в тот день. Я смотрел, не испытывая ничего – какое это было облегчение! От неё там ничего не было. Разве что только одежда, а ещё, может…
На этом мои воспоминания оборвались, и я просто шёл, упиваясь ноябрьским воздухом. Я проходил магазины, в которых когда-то давно искал шоколад для своего преподавателя английского. Это воспоминание было уже другим – тёплым. Я вспоминал, как светились его глаза, и как он учил меня тому, что в жизни ничего не должно быть «so-so», на всё нужно находить ясный ответ. Я хорошо это запомнил, но пока не нашёл ответа получше, и это так себе.
Пытаясь идти медленнее, я чуть ли не бежал. Вряд ли я бы мог передумать. Наверное, просто не хотелось медлить. Хотя день как раз располагал к спокойствию. Оно рассеялось по воздуху, призывая к долгому пути.
И путь всё не кончался. Поворот за поворотом, он сливался в серую полосу. Но вдруг – хотя это произошло, конечно же, постепенно, запахло лесом и смертью – я пришёл на кладбище.
Оно особенно очаровывало меня в осеннюю пору. В пору, когда воздух недвижим и призрачен, а тишину можно потрогать руками. В этом прохладном призрачном воздухе можно услышать, как пахнут вершины деревьев. А в одной из этих вершин спрячется дятел. Так почему-то всегда бывает на кладбище. Впрочем, может, вам это только покажется. Мне это только кажется. Потому что я не вижу его, я один. Совершенно один. И только смерть идёт за мной по пятам.
Разглядывая то деревья, то могилы, отмечая, как всегда, любимую – «В благодарность Доктору и Человеку», я не заметил, как начал умирать и сам. Вобрав в себя столько могильных плит – лиц с них и дат, я вобрал в себя саму смерть – осознание собственной смерти. И сам того не замечая, не отмечая как-то особенно, я шёл и думал о том, как приготовлюсь умирать, и, наверное, в таком случае нужно будет оставить документ? – подумал я. Я бы написал: «Пусть все мои друзья приходят и забирают, что хотят». Такой документ обязательно было бы нужно оставить, иначе никто бы сам не пришёл. Побоялись.
А мне бы было приятно, если они бы пользовались мной. Ну, тем, что от меня осталось.
Ну а пока – я здесь. И больше – никого. От тишины, от серости окружающая среда в моих глазах начинает дрожать, вся она становится призрачной, и я будто собираюсь потерять сознание, которого никогда не терял. Но не теряю и теперь, и вместо этого в последний раз поворачиваю – налево.
Почему у всех могил открыты калитки? Куда ходят покойники? И почему им обязательно нужно куда-то идти? Я сажусь на калитку чужой могилы. Слышу, как неподалёку от меня шумят голоса и мотор машины. Они шумно спорят, судя по всему, об умершей, как будто они не на кладбище, а за обеденным столом при выпивке. Впрочем, это меня не злило, я тупо сидел и смотрел на могилы. Тогда мне почему-то казалось уместным выкрикнуть: «Валите отсюда нахер!», мне казалось, что меня даже послушают. А если нет, то я найдусь, что ответить. Но я сидел, они говорили, шумела машина и стыли цветы, сжатые в моей руке.
Я сидел и считал цифры – даты – месяцы – дни. Кто и когда умер, насколько пережил другого, с чем связаны эти дни. Магия чисел открылась мне на кладбище, я летел в её бездну, утопал в её стремительном потоке, как в забытье. Я смотрел на листья, покрывшие холмы земли и на единственную шишку среди листьев – я смотрел сквозь всё это и представлял себе пустоту, запертую в гробах. Когда-то там были люди, потом там стали кости. Нет, людей там не было, там были тела. А для того, чтобы был Человек – нужна Душа. Она не ложится в гроб, я знаю – я проверял. Я видел, что такое, когда нет души в теле. Хорошая новость: в умерших нет тех, кого вы любили!
Пожалуй, ничего я не знаю настолько же отчётливо. То, что я почувствовал в ту ночь, уже становящуюся утром, относится к тем ощущениям, которые невозможно описать. Тогда мне казалось, что меня отделили от чего-то, но не физически, а по-другому. Я ощутил пустоту и самое громадное в мире одиночество, от которого проснулся. Я плакал, как ребёнок – и это не было метафорой, потому что я и был оставленным ребёнком. Весь мир стал чужим, чуть ли не враждебным. Или просто холодным, пустым. Проще говоря таким, с которым мне придётся иметь дело один на один.
Несмотря на то, что незадолго до этого я представлял собственную смерть, когда я смотрел на её могилу, мне было странно, что можно взять и умереть. Цветы – такие белые среди серо-ржавого тления осени легли на землю, и я вышел из-за калитки. У главных ворот оказался довольно быстро, а до города, можно сказать, летел. Надвигалась тьма, пустота кладбищенского пригорода заставляла меня прибавить ходу. Я торопился вернуться, а мысли торопились думаться – всё внутри меня засуетилось. Я уже почти бежал домой, боясь увидеть свет на балконе. Ужасаясь тому, что я всё-таки не запер дверь, что я всё-таки стал забывать нечто важное…

0